Неточные совпадения
Татьяна слушала с досадой
Такие сплетни; но тайком
С неизъяснимою отрадой
Невольно думала о том;
И
в сердце дума заронилась;
Пора
пришла, она влюбилась.
Так
в землю падшее зерно
Весны огнем оживлено.
Давно ее воображенье,
Сгорая негой и тоской,
Алкало пищи роковой;
Давно сердечное томленье
Теснило ей младую грудь;
Душа ждала… кого-нибудь...
Или, не радуясь возврату
Погибших осенью листов,
Мы помним горькую утрату,
Внимая новый шум лесов;
Или с природой оживленной
Сближаем думою смущенной
Мы увяданье наших лет,
Которым возрожденья нет?
Быть может,
в мысли нам
приходитСредь поэтического сна
Иная, старая весна
И
в трепет
сердце нам приводит
Мечтой о дальней стороне,
О чудной ночи, о луне…
Или кто-нибудь из старых друзей его вспоминал о нем и
присылал ему деньги; или какая-нибудь проезжая незнакомка, нечаянно услышав о нем историю, с стремительным великодушьем женского
сердца присылала ему богатую подачу; или выигрывалось где-нибудь
в пользу его дело, о котором он никогда и не слышал.
Я как только
в первый раз увидела тебя тогда, вечером, помнишь, как мы только что приехали сюда, то все по твоему взгляду одному угадала, так
сердце у меня тогда и дрогнуло, а сегодня, как отворила тебе, взглянула, ну, думаю, видно,
пришел час роковой.
«О боже! как это все отвратительно! И неужели, неужели я… нет, это вздор, это нелепость! — прибавил он решительно. — И неужели такой ужас мог
прийти мне
в голову? На какую грязь способно, однако, мое
сердце! Главное: грязно, пакостно, гадко, гадко!.. И я, целый месяц…»
Он был очень беспокоен, посылал о ней справляться. Скоро узнал он, что болезнь ее не опасна. Узнав,
в свою очередь, что он об ней так тоскует и заботится, Соня
прислала ему записку, написанную карандашом, и уведомляла его, что ей гораздо легче, что у ней пустая, легкая простуда и что она скоро, очень скоро,
придет повидаться с ним на работу. Когда он читал эту записку,
сердце его сильно и больно билось.
Эти вопросы давно и часто тревожили его, и он не тяготился холостою жизнью; не
приходило ему
в голову, как только забьется его
сердце, почуя близость красоты, надеть на себя брачные цепи.
Он наслаждался перспективой этого дня, новостью положения… Он с замиранием
сердца прислушивался к стуку двери, не
приходил ли человек, не читает ли уже Ольга письмо… Нет,
в передней тихо.
Как велено, так сделано:
Ходила с гневом на
сердце,
А лишнего не молвила
Словечка никому.
Зимой
пришел Филиппушка,
Привез платочек шелковый
Да прокатил на саночках
В Екатеринин день,
И горя словно не было!
Запела, как певала я
В родительском дому.
Мы были однолеточки,
Не трогай нас — нам весело,
Всегда у нас лады.
То правда, что и мужа-то
Такого, как Филиппушка,
Со свечкой поискать…
Но
в глубине своей души, чем старше он становился и чем ближе узнавал своего брата, тем чаще и чаще ему
приходило в голову, что эта способность деятельности для общего блага, которой он чувствовал себя совершенно лишенным, может быть и не есть качество, а, напротив, недостаток чего-то — не недостаток добрых, честных, благородных желаний и вкусов, но недостаток силы жизни, того, что называют
сердцем, того стремления, которое заставляет человека из всех бесчисленных представляющихся путей жизни выбрать один и желать этого одного.
Чертопханов дрогнул… словно кто рогатиной толкнул его против
сердца. И
в самом деле: серая масть-то ведь меняется! Как ему такая простая мысль до сих пор
в голову не
пришла?
Самгин смотрел, как сквозь темноту на террасе падают светлые капли дождя, и вспоминал роман Мопассана «Наше
сердце», — сцену, когда мадам де Бюрн великодушно
пришла ночью
в комнату Мариоля.
Пришел доктор
в ночной рубахе,
в туфлях на босую ногу, снял полотенца с головы Инокова, пощупал пульс, послушал
сердце и ворчливо сказал Самгину...
Дико́й. Понимаю я это; да что ж ты мне прикажешь с собой делать, когда у меня
сердце такое! Ведь уж знаю, что надо отдать, а все добром не могу. Друг ты мне, и я тебе должен отдать, а
приди ты у меня просить — обругаю. Я отдам, отдам, а обругаю. Потому только заикнись мне о деньгах, у меня всю нутренную разжигать станет; всю нутренную вот разжигает, да и только; ну, и
в те поры ни за что обругаю человека.
Хлопотливо было Федору Павловичу, но никогда еще
сердце его не купалось
в более сладкой надежде: почти ведь наверно можно было сказать, что
в этот раз она уже непременно
придет!..
Тиранил же ужасно, обучая ее всяким штукам и наукам, и довел бедную собаку до того, что та выла без него, когда он отлучался
в классы, а когда
приходил, визжала от восторга, скакала как полоумная, служила, валилась на землю и притворялась мертвою и проч., словом, показывала все штуки, которым ее обучили, уже не по требованию, а единственно от пылкости своих восторженных чувств и благодарного
сердца.
Про старца Зосиму говорили многие, что он, допуская к себе столь многие годы всех приходивших к нему исповедовать
сердце свое и жаждавших от него совета и врачебного слова, до того много принял
в душу свою откровений, сокрушений, сознаний, что под конец приобрел прозорливость уже столь тонкую, что с первого взгляда на лицо незнакомого, приходившего к нему, мог угадывать: с чем тот
пришел, чего тому нужно и даже какого рода мучение терзает его совесть, и удивлял, смущал и почти пугал иногда пришедшего таким знанием тайны его, прежде чем тот молвил слово.
— Мы
в первый раз видимся, Алексей Федорович, — проговорила она
в упоении, — я захотела узнать ее, увидать ее, я хотела идти к ней, но она по первому желанию моему
пришла сама. Я так и знала, что мы с ней все решим, все! Так
сердце предчувствовало… Меня упрашивали оставить этот шаг, но я предчувствовала исход и не ошиблась. Грушенька все разъяснила мне, все свои намерения; она, как ангел добрый, слетела сюда и принесла покой и радость…
— Да уж и попало-с, не
в голову, так
в грудь-с, повыше сердца-с, сегодня удар камнем, синяк-с,
пришел, плачет, охает, а вот и заболел.
Пусть этот ропот юноши моего был легкомыслен и безрассуден, но опять-таки,
в третий раз повторяю (и согласен вперед, что, может быть, тоже с легкомыслием): я рад, что мой юноша оказался не столь рассудительным
в такую минуту, ибо рассудку всегда
придет время у человека неглупого, а если уж и
в такую исключительную минуту не окажется любви
в сердце юноши, то когда же
придет она?
— Он, он выдумал, он настаивает! Он ко мне все не ходил и вдруг
пришел неделю назад и прямо с этого начал. Страшно настаивает. Не просит, а велит.
В послушании не сомневается, хотя я ему все мое
сердце, как тебе, вывернул и про гимн говорил. Он мне рассказал, как и устроит, все сведения собрал, но это потом. До истерики хочет. Главное деньги: десять тысяч, говорит, тебе на побег, а двадцать тысяч на Америку, а на десять тысяч, говорит, мы великолепный побег устроим.
— Не знаю я, не ведаю, ничего не ведаю, что он мне такое сказал,
сердцу сказалось,
сердце он мне перевернул… Пожалел он меня первый, единый, вот что! Зачем ты, херувим, не
приходил прежде, — упала вдруг она пред ним на колени, как бы
в исступлении. — Я всю жизнь такого, как ты, ждала, знала, что кто-то такой
придет и меня простит. Верила, что и меня кто-то полюбит, гадкую, не за один только срам!..
— И, однако, бедный молодой человек мог получить без сравнения лучшую участь, ибо был хорошего
сердца и
в детстве, и после детства, ибо я знаю это. Но русская пословица говорит: «Если есть у кого один ум, то это хорошо, а если
придет в гости еще умный человек, то будет еще лучше, ибо тогда будет два ума, а не один только…»
— Не мне, а женщине
пришла эта мысль, и не
в голову, а
в сердце, — заключил Райский, — и потому теперь я не приму вашей руки… Бабушка выдумала это…
— Наутро, — продолжала Софья со вздохом, — я ждала, пока позовут меня к maman, но меня долго не звали. Наконец за мной
пришла ma tante, Надежда Васильевна, и сухо сказала, чтобы я шла к maman. У меня
сердце сильно билось, и я сначала даже не разглядела, что было и кто был у maman
в комнате. Там было темно, портьеры и шторы спущены, maman казалась утомлена; подло нее сидели тетушка, mon oncle, prince Serge, и папа…
Пришла новая волна упоения миром. Вместе с «личным счастьем» первая встреча с «Западом» и первые пред ним восторги: «культурность», комфорт, социал-демократия… И вдруг нежданная, чудесная встреча: Сикстинская Богоматерь
в Дрездене, Сама Ты коснулась моего
сердца, и затрепетало оно от Твоего зова.
Все это заставило меня глубоко задуматься. Валек указал мне моего отца с такой стороны, с какой мне никогда не
приходило в голову взглянуть на него: слова Валека задели
в моем
сердце струну сыновней гордости; мне было приятно слушать похвалы моему отцу, да еще от имени Тыбурция, который «все знает»; но вместе с тем дрогнула
в моем
сердце и нота щемящей любви, смешанной с горьким сознанием: никогда этот человек не любил и не полюбит меня так, как Тыбурций любит своих детей.
Долго оторванная от народа часть России прострадала молча, под самым прозаическим, бездарным, ничего не дающим
в замену игом. Каждый чувствовал гнет, у каждого было что-то на
сердце, и все-таки все молчали; наконец
пришел человек, который по-своему сказал что. Он сказал только про боль, светлого ничего нет
в его словах, да нет ничего и во взгляде. «Письмо» Чаадаева — безжалостный крик боли и упрека петровской России, она имела право на него: разве эта среда жалела, щадила автора или кого-нибудь?
— Я, — сказал он, —
пришел поговорить с вами перед окончанием ваших показаний. Давнишняя связь моего покойного отца с вашим заставляет меня принимать
в вас особенное участие. Вы молоды и можете еще сделать карьеру; для этого вам надобно выпутаться из дела… а это зависит, по счастию, от вас. Ваш отец очень принял к
сердцу ваш арест и живет теперь надеждой, что вас выпустят; мы с князем Сергием Михайловичем сейчас говорили об этом и искренно готовы многое сделать; дайте нам средства помочь.
Я люблю отца, но ум человека живет независимо от
сердца и часто вмещает
в себя мысли, оскорбляющие чувство, непонятные и жестокие для него. И такие мысли, несмотря на то, что я стараюсь удалить их,
приходят мне…
Вот как-то
пришел заветный час — ночь, вьюга воет,
в окошки-то словно медведи лезут, трубы поют, все беси сорвались с цепей, лежим мы с дедушком — не спится, я и скажи: «Плохо бедному
в этакую ночь, а еще хуже тому, у кого
сердце неспокойно!» Вдруг дедушко спрашивает: «Как они живут?» — «Ничего, мол, хорошо живут».
— Довольно! Вы меня поняли, и я спокоен, — заключил он вдруг вставая, —
сердце, как ваше, не может не понять страждущего. Князь, вы благородны, как идеал! Что пред вами другие? Но вы молоды, и я благословляю вас.
В конце концов я
пришел вас просить назначить мне час для важного разговора, и вот
в чем главнейшая надежда моя. Я ищу одной дружбы и
сердца, князь; я никогда не мог сладить с требованиями моего
сердца.
Галактион
приходил к Луковникову с специальною целью поблагодарить старика за хороший совет относительно Мышникова. Все устроилось
в какой-нибудь один час наилучшим образом, и многолетняя затаенная вражда закончилась дружбой. Галактион шел к Мышникову с тяжелым
сердцем и не ожидал от этого похода ничего хорошего, а вышло все наоборот. Сначала Мышников отнесся к нему недоверчиво и с обычною грубоватостью, а потом, когда Галактион откровенно объяснил свое критическое положение, как-то сразу отмяк.
Тарас Семеныч скрепя
сердце согласился. Ему
в первый раз
пришло в голову, что ведь Устенька уже большая и до известной степени может иметь свое мнение. Затем у него своих дел было по горло: и с думскою службой и с своею мельницей.
Пришел к Патапу Максимычу Василий Фадеев, шепотом читая псалом Давида на умягчение злых
сердец. Сдавалось ему, что приезжий тысячник либо знает, либо скоро узнает про все плутни и каверзы. Не поплатиться бы спиной тогда, не угодить бы на казенную квартиру за решетку. Вытянув гусиную шею, робко вошел он
в горницу и, понурив голову, стал у притолоки.
Слышит Дуня — смолкли песни
в сионской горнице. Слышит — по обеим сторонам кладовой раздаются неясные голоса, с одной — мужские, с другой — женские. Это Божьи люди
в одевальных комнатах снимают «белые ризы» и одеваются
в обычную одежду. Еще прошло несколько времени, голоса стихли, послышался топот, с каждой минутой слышался он тише и тише. К ужину, значит, пошли. Ждет Дуня. Замирает у ней
сердце — вот он скоро
придет, вот она узнает тайну, что так сильно раздражает ее любопытство.
Придет время —
сердце ее само собой забьет тревогу, и она вдруг прозреет и
в «небесах увидит бога», по покуда ее час не пробил, пускай это
сердце остается
в покое, пускай эта красота довлеет сама себе.
И развязка не заставила себя ждать.
В темную ночь, когда на дворе бушевала вьюга, а
в девичьей все улеглось по местам, Матренка
в одной рубашке, босиком, вышла на крыльцо и села. Снег хлестал ей
в лицо, стужа пронизывала все тело. Но она не шевелилась и бесстрашно глядела
в глаза развязке, которую сама придумала. Смерть
приходила не вдруг, и процесс ее не был мучителен. Скорее это был сон, который до тех пор убаюкивал виноватую, пока
сердце ее не застыло.
— Я знаю вас всех, господа, за хороших, близких друзей, — он быстро и искоса поглядел на Симановского,и людей отзывчивых. Я сердечно прошу вас
прийти мне на помощь. Дело мною сделано впопыхах, —
в этом я должен признаться, — но сделано по искреннему, чистому влечению
сердца.
И никому ни разу
в голову не
пришло подойти ко мне и подумать: а ведь это тоже человек, у него
сердце и мозг, он о чем-то думает, что-то чувствует, ведь он сделан не из дерева и набит не соломой, трухой или мочалкой!
У Насти от
сердца отлегло. Сперва думала она, не узнала ль чего крестнинькая. Меж девками за Волгой, особенно
в скитах, ходят толки, что иные старушки по каким-то приметам узнают, сохранила себя девушка аль потеряла. Когда Никитишна, пристально глядя
в лицо крестнице, настойчиво спрашивала, что с ней поделалось,
пришло Насте на ум, не умеет ли и Никитишна девушек отгадывать. Оттого и смутилась. Но, услыхав, что крестная речь завела о другом, тотчас оправилась.
Полон дум
придя в перелесок, долго лежал на траве благовонной, долго смотрел он на вечно прекрасную, никогда ненаглядную лазурь небосклона. Мысли менялись, роились. То с болью
в сердце вспоминал обманную Фленушку, то чистую
сердцем, скромную нравом Дуняшу…
— А слышь, птички-то распевают!.. Слышь, как потюкивают! — сказал Михайло Васильич, любуясь на оглушавших Алексея перепелов. — Это, брат, не то, что у Патапа Максимыча заморские канарейки — от них писк только один… Это птица расейская, значит, наша кровная… Слышь, горло-то как дерет!.. Послушать любо-дорого
сердцу!..
В понедельник ихний праздник — Нефедов день!.. Всю ночь
в озимя́х пролежу, днем завалюсь отдыхать… Нет, про понедельник нечего и поминать… Во вторник
приходи… Через неделю, значит.
Видела Настя, как
пришел Алексей, видела, как вышел, и ни слова из отцовских речей не проронила… И думалось ей, что во сне это ей видится, а меж тем от нечаянной радости
сердце в груди так и бьется.
— Молись же Богу, чтоб он скорей послал тебе человека, — сказала Аграфена Петровна. — С ним опять, как
в детстве бывало, и светел и радошен вольный свет тебе покажется, а людская неправда не станет мутить твою душу.
В том одном человеке вместится весь мир для тебя, и, если будет он жить по добру да по правде, успокоится
сердце твое, и больше прежнего возлюбишь ты добро и правду. Молись и ищи человека.
Пришла пора твоя.
И зажгло, защемило
в то время у Алексея
сердце.
Пришло ему на ум, что ровно бы крадет он у отца восемьсот рублей.
—
Прихожу я
в Осиповку, — продолжал Алексей, — Патап Максимыч из токарни идет. Как взглянул я на него,
сердце у меня так и захолонуло…
— Вот уж истинно ангелоподобное пение там было. Стоишь, бывало, за службой-то — всякую земную печаль отложишь, никакая житейская суета
в ум не
приходит… Да, велико дело церковное пение!.. Душу к Богу подъемлет,
сердце от злых помыслов очищает…
У Алексея из головы вон, что
пришел он за Настю молиться… Из млеющих взоров Марьи Гавриловны, из дышавших страстью речей ее понял он, что
в этой светлице
в другой раз довелось ему присушить
сердце женское.
Мгновенно
сердце молодое
Горит и гаснет.
В нем любовь
Проходит и
приходит вновь,
В нем чувство каждый день иное:
Не столь послушно, не слегка,
Не столь мгновенными страстями
Пылает
сердце старика,
Окаменелое годами.
Упорно, медленно оно
В огне страстей раскалено;
Но поздний жар уж не остынет
И с жизнью лишь его покинет.